Скидель-1939: три дня свободы. Часть 9

«Уходя, мы хлопнем дверью». 18 сентября, Гродно.

Заместитель коменданта Гродно Роман Савицкий стоял перед окном своего кабинета, выходившего на площадь Стефана Батория. Там суетились люди в военной форме, маневрировали автомобили. Через площадь, уродуя ее тело, тянулись линии противотанковых окопов. Гродно готовился встретить Красную армию не цветами, а пулями и гранатами…

Савицкий хмуро слушал доклад о срыве вчерашней карательной экспедиции в Скидель. Воинский эшелон, следовавший к городу из Мостов, позорно сдался без боя, был захвачен грузовик с военными из Озёр… Ну что же, тем страшнее будет кара для тех, кто осмелился ударить в спину Польше в миг ее смертельной опасности.

— Это говорит о том, что в Скиделе мы столкнулись с нашими смертельными врагами, — неторопливо произнес Савицкий. – А пощады смертельным врагам нет. Их нужно не просто уничтожить, а выжечь каленым железом всякое воспоминание о предателях, рискнувших поднять на нас руку в годину борьбы… Завтра мы повторим атаку Скиделя.

Мобилизуем для этого полицейских, осадников… И да поможет нам Бог в этом.

— Но не разумнее ли будет задействовать эти силы для обороны Гродно? – скептически произнес полковник Адамович. – Сейчас каждый солдат на счету…

— Пан полковник не понимает, что проблема Скиделя сейчас имеет уже не чисто военное значение? – усмехнулся Савицкий. – Да, мы уходим с Крэсов Всходних. Но уходя, мы так хлопнем дверью, что они будут помнить это всегда.

Последний бой. 19 сентября, Скидель.

Над западной окраиной Скиделя медленно, будто нехотя поднималось солнце. Моросил мелкий, но настырный дождь. Дежурить в рассветный час, что и говорить, неуютно – недаром у моряков эта вахта зовется «собакой». В сон клонит со страшной силой. А если еще и погода…

Боец народной милиции – рослый хлопец в пальто с польской винтовкой за плечами, — отчаянно зевая, вглядывался в пустынную дорогу. И зачем ревком решил поставить блок-посты и здесь, на западе?.. Ведь понятно же, что если поляки и сунутся в город, то будут атаковать его с востока, со стороны Гродно… А здесь… Да здесь поблизости и польских частей уже нет, все небось драпанули, только услышав весть о приближении Красной армии…

Слитный шум многих ног сначала показался дежурному шумом усилившегося дождя. Он даже головой потряс, прислушиваясь. Нет, это не дождь! Действительно, движется колонна… Может, советские?! Но нет, у них много танков и бронемашин, был бы шум их двигателей… Тогда, наверное, из Сикорицы пешее подкрепление… А может, еще дальше – из Протасовщины. Время от времени в Скидель приходили вооруженные крестьянские отряды из местных деревень, поэтому милиционер не удивился. Странно было разве то, что крестьяне решили выдвинуться на подмогу в такой ранний час. Отоспались бы сначала, что ли…

Колонну уже было видно. Она сливалась по цвету с окружавшими дорогу деревьями. Шли походным порядком, выдержанно, с винтовками на плечах. Это тоже было странно – крестьяне подходили обычно кто как, чуть ли не вразброд, да и оружия у них было мало… Хлопец, прищурясь, вглядывался в ряды подходивших людей. И вдруг, побелев, сорвал с плеч трофейный «Маузер»:

— Хлопцы, подъем! Поляки!..

Суматошно ударил выстрел…

Парень явно не знал, что делать. Припав на колено, послал пулю в сторону приближающейся колонны, а потом, так же заполошно вскочив, бросился в сторону крайней хаты (там спали сменщики), отчаянно крича на бегу: «Поляки! Поля-я-яки-и-и…»

Выстрела в спину, оборвавшего его жизнь, он уже не услышал…

…Второй карательный отряд, высланный из Гродно, не пытался ворваться в Скидель «на хапок». В ночь с 18-го на 19-е поляки провели тщательную разведку и выяснили, что восточная сторона городка обороняется наиболее тщательно – незамеченными не пройдешь, потери будут большими. А вот с запада Скидель прикрывали лишь слабые милицейские блок-посты. И если бы не выстрел караульного милиционера, успевшего перед смертью поднять тревогу, поляки вошли бы в город вообще без сопротивления…

В магистрате узнали о происходящем через двадцать минут. Михаил Иванович Литвин срочно собрал заседание ревкома. И, вглядываясь в лица товарищей — Георгия Шатуна, Ильи Мышко, Фёдора Бубена, Александра Мазалевского, Ивана Деленковского, Петра Терешко, Моисея Лайта, — понимал, что для кого-то из них этот день, возможно, станет последним. Ну что ж… Они революционеры, им не привыкать. Еще в Польше они были ежедневно готовы к пыткам, тюрьме, смерти. А сейчас они уже не в Польше. Они – на своей земле…

Огромным усилием воли он заставил себя сосредоточиться на докладе Лайта.

— Польский отряд состоит из полицейских и офицеров, — торопливо говорил Моисей. – Обычных жолнежей в нем нет. Наверное, пример вчерашнего эшелона побудил их отказаться от солдат… По возрасту – все немолодые, лет тридцати минимум. Вооружены хорошо. Винтовки, ручные пулеметы.

— Куда они прошли?

— Сейчас в пяти кварталах от нас…

Выстрелы были слышны отчетливо. Тахали винтовки, четко, зло включались в бой пулеметы. Значит, там гибнут хлопцы, с оружием в руках отстаивающие свой третий день свободы… А они… засели на совещании?..

— Вот что, — решительно произнес Литвин. – Приказываю всем взять оружие – и на передовую. Не дело это – отсиживаться в кабинете, когда идет бой. Выбьем поляков – тогда и посовещаемся.

Он ожидал возражений, споров, но споров не было. С ним были согласны все присутствующие…

Выходя из здания магистрата, Литвин оглянулся на красный флаг. Эх, если бы сейчас в город ворвались советские кавалеристы… Все было бы решено в один момент. Но так бывает только в кино…

…Бой разгорелся не на шутку. Польский отряд действительно состоял из офицеров и полицейских – обозленных, жаждущих мести. Они упорно продвигались вперед, не считаясь с потерями. Такая настырная, упорная манера ведения боя волей-неволей сказывалась на тактике обороняющихся. Цепляясь за каждый дом, они все-таки отходили в центр, уступали позиции…

К Литвину, перезаряжавшему «Маузер», подбежал под пулями Лайт:

— Михаил Иваныч, там со стороны Щучина уланы подходят!..

Уланы?.. Это было совсем плохо. Кавалерия на улицах города может натворить больших бед. И подходят ведь с другой стороны! Значит, решили взять в кольцо, раздавить, задушить на корню… Ну нет, этого удовольствия они им не доставят.

— Слушай приказ! – перекрикивая стрельбу, крикнул Литвин. – Отходим на Базарную и оттуда в сторону леса! Знамя – с собой!.. Раненые – по домам!.. Отходят только те, кто может держать оружие!.. Лазарь!..

— Я! – отозвался комсомолец Лазарь Почимок.

— Остаешься в городе. Постарайся дождаться наших и передать им данные о том, куда именно мы отступили…

— Есть!.

…Прошло полчаса, прежде чем поляки рискнули ступить на Базарную площадь Скиделя.

Площадь была пустынна. Навзничь лежал труп убитого милиционера. И после смерти он крепко сжимал в руках винтовку, рядом темнела россыпь стреляных гильз… Раненый польский офицер со злобой ударил мертвого сапогом в лицо.

— Пся крев! Ну ничего, теперь они за все поплатятся…

— А где их красная тряпка над магистратом?

— Наверное, унесли с собой… Пан подпоручник, — повелительно окликнул офицер своего младшего коллегу, — потрудитесь повесить наш флаг обратно на магистрат! Законная власть вернулась в Скидель…

С боковой улицы на Базарную, цокая копытами, въехал эскадрон польских улан. Площадь понемногу наполнялась народом. Но теперь это были совсем не те люди, которые 17 сентября приветствовали здесь красный флаг. Местные поляки со слезами радости встречали своих «освободителей»…

— Ничего, ничего, — успокаивал их офицер, — все уже закончилось, это быдло уже ничем вас не обидит… А теперь займемся делом. Ну-ка, покажите нам дома, в которых жили те, кто рискнул поднять свою грязную лапу на флаг Речи Посполитой…

…Еще через час Базарная площадь представляла собой филиал ада. Повсюду с деловитым видом расхаживали польские офицеры и полицейские, чья форма была забрызгана кровью. Кровь была повсюду – на стенах домов, на камнях площади. И дикие, нечеловеческие крики истязаемых людей…

По наводке местных поляков каратели быстро вычислили тех участников восстания, которые остались в городе. Остались либо потому что были ранены, либо не захотели оставлять близких… Либо понадеялись, что им «ничего не будет», ведь они просто аплодировали, когда с магистрата срывали польский флаг, или стояли в оцеплении с винтовкой, или проверяли выезжавших из города осадников… Но пощады не было никому. Первого на площадь приволокли комсомольца Лазаря Почимка. Избитый уже во время задержания, он гордо смотрел в лицо своим мучителям.

— Ну что, сучья кровь… Пой «Еще Польска не сгинела»!

Лазарь молча сплюнул под ноги палачам. Тяжелый удар кулака сбил его с ног…

Комсомольцу перебили прикладом пальцы на руках, выкололи глаза, вырезали язык, вскрыли штыком вены на руках. Уже мертвому вырезали на груди пятиконечную звезду…

Согнанные на казнь местные в ужасе смотрели на происходящее. Бились в истерике женщины, отводили глаза мужчины – даже поляки по национальности.

— Смотреть! Смотреть всем! – орали палачи. – Вот что будет с теми, кто посягнет на величие Польши!..

Следующим на расправу вывели повстанца Котка. К палачу услужливо подскочил Тимофей Окуловский – служащий местного лесничества:

— Пан офицер, вон его жена стоит! В толпе ховается…

— Жена? А ну веди ее сюда!..

Жену инсургента выволокли вперед. Захлебывающаяся слезами молодая женщина протягивала к мужу руки.

— Ну, смотри, сука, — буднично произнес палач…

Котку вырезали язык, выкололи глаза, а потом кавалерийской саблей начали рубить по частям. На мостовую упали кисти рук, сами руки, потом ноги, уши… Над площадью стоял нечеловеческий вой. Кого-то в толпе тошнило на мостовую, кто-то молча сидел на камнях и, зажав руками уши, раскачивался из стороны в сторону. Двое седых евреев громко читали вслух молитвы…

Один за другим падали на землю Скиделя мертвые, но непобежденные повстанцы – Мышко, Тулинский, Лойша, Малиновский, Пельц…

— А теперь – все к церкви! – громко скомандовал один из поляков. – А ну быстрее, сукины дети, быдло!.. Быстрее!..

Ничего не понимающих, плачущих людей, подталкивая прикладами, погнали к православному храму. Там по одному начали ставить на колени.

— А теперь слушай мой приказ, суки, — упиваясь своей властью, скомандовал офицер. – Целуйте эту землю, жиды, коммунисты! Целуйте и помните – это польская земля, и она никогда не будет вашей!..

Вдоль строя стоящих на коленях людей двинулись поляки. Каждому наносили удар прикладом по шее, по затылку или по спине. Плачущие люди, склоняясь, целовали жидкую грязь…

— Еще дома, — напомнил один из палачей. – Дома, где жили предатели…

— Ах да, — поморщился офицер и повернулся к толпе: — Слушай все!.. Вы, жители Скиделя, ударили в спину Речи Посполитой в годину ее тяжелых испытаний, в час, когда мы одновременно боремся с Гитлером и Сталиным… Ваша измена достойна сурового наказания! И потому дома, где жили изменники, будут сожжены, чтобы в Скиделе ничто не напоминало о них!..

…Жгли просто – плескали на стены и двери керосином. Для верности в окна еще бросали ручные гранаты. Деревянные дома занимались весело, шумно. Ветер разносил пламя по улицам Скиделя, и вскоре над окраинами местечка уже струился жирный, черный дым, словно над крематорием… Всего в тот день каратели сожгли в Скиделе 19 домов.

…Из кабинета войта офицер в перепачканном кровью мундире докладывал по телефону в Гродно:

— Мятеж полностью ликвидирован. Предателями были местные белорусы, жиды и русские… Да, все они нашли достойную казнь. Уверен, что этот день в Скиделе запомнят надолго.

Да, этот день – 19 сентября 1939 года – был вписан в летопись Скиделя кровавыми буквами. Но он еще не закончился.

Вячеслав Бондаренко